А. Невежин. Предсмертное посещение Львом Толстым Оптиной Пустыни

(Со слой монаха-очевидца)

В июне месяце 1914 года мне пришлось побывать в Оптиной Пустыни, Калужской губернии, известной широким образованным кругам русского общества по биографиям Гоголя, Достоевского, Кон­стантина Леонтьева и Льва Толстого.

Моим чичероне по осмотру монастыря был Иван К., молодой по­слушник из крестьян села Колодезского Елецкого уезда Орловской губернии, где было имение моего отца.
При последнем свидании мы с ним условились, что в случае моего приезда в Оптину, я его тотчас же вызову, а он проведет меня к стар­цам, которые в то время подвизались, и покажет все достопримечательности монастыря.

Паоло Трубецкой. Лев Толстой. 1898. Музей Пейзажа, Вербания.

По прибытии в Оптину в 1914 году я, между прочим, обратился к нему с просьбой познакомить меня с монахом, который хорошо пом­нит и может подробно рассказать обо всех обстоятельствах последнего предсмертного посещения Львом Толстым Оптиной Пустыни в ноябре 1910 года.
Во исполнение этой просьбы, на третий день пребывания в монастыре, мой земляк повел меня представиться пожилому высоко­образованному иеромонаху (бывшему профессору университета), за­ведующему обширной монастырской библиотекой. Когда я высказал ему свое заветное желание из уст беспристрастного очевидца узнать все подробности пребывания Толстого перед смертью в 1910 году, он вызвал к себе в библиотеку того монаха, который в то время, по при­казанию Архимандрита, должен был следить за каждым шагом Тол­стого, и обо всем тотчас ему докладывать.
В присутствии отца библиотекаря, нас двоих с моим чичероне, и еще двух старых иеромонахов, случайно зашедших в библиотеку, вновь прибывший пожилой монах рассказал следующее (передаю его рассказ своими словами, но за точность его содержания ручаюсь):
О приезде Толстого к нам в Пустынь мы были предупреждены заранее. Часа за три до его прибытия полиция известила нашего Архи­мандрита, что Толстой в ночь выехал из Ясной Поляны и, согласно полученным сведениям, направляется к нам. Очевидно он был под строгим надзором полиции, и за каждым его шагом следили. Тотчас же отец Архимандрит вызвал меня и еще двух монахов, и велел нам встретить Толстого у парома и, как только он переправится на мона­стырскую сторону, неотступно за ним следовать, имея в виду, что ему, как отлученному от церкви, воспрещен вход в монастырь; поэтому он должен быть задержан в ворогах, если вздумает войти. Кроме того Архимандрит приказал предупредить игумена Скита о возможном посещении Толстым старца Иосифа, ныне покойного, у которого Тол­стой бывал раньше, до отлучения, предоставляя ему самому по согла­шению со старцем решить — допускать ли его в Скит или нет.
Мы увидели Толстого часов около 11 утра, когда он, пройдя пешком путь в 4 версты от города Козельска до нашего монастыря, с котомкой за плечами спускался к парому. Ступив на наш берег реки, он по-видимому, с большим трудом стал подниматься по крутой тро­пинке, ведущей от реки к главным воротам монастыря и к монастыр­ской гостинице. Он прошел совсем близко от нас, и мы по лицу его ясно увидели, что он чем-то глубоко расстроен. На небольшом расстоя­нии мы пошли за ним следом, и довели его до входа в монастырскую гостиницу. От отца гостиничника, который его встретил, мы узнали, что он взял небольшой номер, заказал самовар и просил нанять нароч­ного верхового, чтобы отвезти письмо его сестре, М. Н. Толстой, мона­хине Шамордицского женского монастыря, верстах в десяти от Опти­ной.
Оставаясь далее в монастырской гостинице, я узнал, что Толстой написал записку, передал ее нанятому верховому, закусил, выпил чаю и лет отдохнуть. Часам к 4 дня он проснулся, оделся, вышел из гости­ницы и медленно, в глубокой задумчивости, минуя ограду монастыря, пошел через лес по тропинке, соединяющей гостиницу со Скитом. Я пошел издали за ним следом, стараясь быть незамеченным. Из-за деревьев наблюдали за Толстым и другие монахи.
Таким образом, Толстой дошел до ворот скита, пробрался через толпу паломников, ожидавших выхода старца Иосифа, вошел в скит, и мимо цветников медленно пошел по направлению к келье  старца. Когда он подошел к двери, отделявшей его от внутренних покоев старца, заметно было издали, как он остановился в раздумье и стал колебаться. Рука его взялась за скобу двери; нужно было сделать совсем маленькое усилие, чтобы ее повернуть и открыть дверь. Толстой стоял минуту или две, потом махнул рукой и быст­рыми шагами вернулся в гостиницу. Следуя приказанию Архимандри­та, я шел за ним следом. Примерно через двадцать минут или полчаса он пошел в скит вторично, по дороге несколько раз останавливался в нерешительности. Видно было, что в нем происходила мучительная внутренняя борьба. Как и в первый раз он подошел к самой келье старца Иосифа, взялся за скобу двери, постоял в раздумье несколько дольше, чем в первый раз, и вернулся в свой номер в гостинице. Опять прошло полчаса или больше. Он вызвал отца гостиничника, спросил его не вернулся ли нарочный из Шамордина, потребовал второй раз самовар и что-то писал.
За это время, как я потом узнал, к старцу Иосифу вошли не­сколько наших старцев и умоляли его, если Толстой в третий раз подойдет к двери его кельи, выйти к нему навстречу и тем помочь ему победить к себе беса гордыни, который держит его в своей власти, и не дает ему стать на путь покаяния и возвращения в лоно Право­славной церкви. Старец глубоко задумался, перекрестился и сказал: «Да свершится над ним воля Божья. Если содеянные им кощунства против православных святынь не превысили меры Божьего долготер­пения, то он сам войдет ко мне и покается, как блудный сын в Еван­гельской притче. Если же он в своем безумном ослеплении сотворил хулу на Духа Святого, то, по слову Евангельскому, ему нет спасения в будущем веке. Над ним ныне свершается суд Божий».
И вот, наконец, Толстой в третий раз пошел по той же тропинке к  старцу Иосифу. Он останавливался по дороге почти каждые два шага. Как и в первые два раза он взялся за скобу двери с очевидным намерением войти к старцу, но мне как наблюдателю ясно было, что сила дьявольская преграждает ему путь спасения, а он не в силах ее побороть. Сколько времени простоял Толстой у кельи старца, точно сказать не могу. Все мы, монахи, кто видел эту сцену, горячо моли­лись, чтобы Господь над ним смиловался, допустил его принести стар­цу покаяние и вернуться в лоно Православной церкви. Но Бог судил иначе. Толстой внезапно прервал раздумье, энергично махнул рукой и быстрыми шагами пошел в гостиницу, куда уже по его следам при­ехали «столпы толстовства», дочь Александра Львовна и любимый уче­ник В. Г. Чертков, а измученный, ослабевший от внутренней борьбы старик отказался от своей воли и отдался всецело им в руки.

В Оптиной Пустыни. 2015, Фото: Трубецкой А.

На этом закончился рассказ оптинского монаха, переданный мне в присутствии трех уважаемых старых монахов, которые подтвердили мне достоверность всего вышеизложенного.
Этот рассказ подтверждает появившиеся ранее в литературе о Тол­стом догадки, что Толстой ушел из дому тайком не потому, что скры­вался от жены Софьи Андреевны, а потому, что скрывался от дочери Александры Львовны и Черткова, имея в виду отречься от своего ере­тического учения и примириться с Православной церковью. Этого «апо­столы толстовства» допустить никак не могли, почему, заметив коле­бания дряхлого старика, взяли его под строжайшую опеку и контролировали каждый его шаг. Характерно, что они так опасались даль­нейшего его пребывания в Оптиной Пустыни в непосредственной бли­зости от старца Иосифа, которого Толстой очень почитал, что поспе­шили его увезти, не позволив ему дождаться приезда сестры Марии Николаевны, которую он вызвал письмом из Шамординского мона­стыря. Они справедливо опасались, что Мария Николаевна со своей стороны горячо поддержит в брате мысль о покаянии и возвращении в веру отцов.
В дополнение к вышеизложенному рассказу очевидца-монаха, счи­таю уместным привести еще один эпизод, имеющий отношение к пред­смертной агонии Толстого на станции Астапово, описанный в воспоми­наниях отца Василия Шустина об оптинском старце Варсонофии.
Со слов старца Варсонофия, которого он близко знал и глубоко почитал, отец Василий сообщает, что когда в Оптиной было получено известие, что Толстой умирает на станции Астапово, то старец Варсонофий попросил благословения у отца Архимандрита и у старца Иоси­фа немедленно выехать туда с запасными дарами, и попытаться испо­ведовать его, и приобщить Святых Таин, полагая, что все поведение Толстого в Оптиной свидетельствует о его стремлении покаяться и примириться с Церковью. Архимандрит и старец Иосиф отговаривали его ехать в Астапово, высказывая свое убеждение, что это дело без­надежное.
Все же старец Варсонофий настоял на своем и поехал в Астапово. Когда он туда прибыл, Толстой еще был жив, и находился в отдельной комнате в станционном здании. Старец попытался войти в комнату умирающего. Вышедшая ему навстречу дочь Толстого, Александра Львовна, наотрез отказалась допустить его к отцу на том основании, что появление старца с Дарами может его взволновать и ускорить ко­нец.
В тех же воспоминаниях отец Василий отмечает, что Александра Львовна, впоследствии описывая в газетной статье последние минуты отца, говорит, что какой-то «попик» с Дарами в Астапове усиленно добивался, чтобы его пустили причастить умирающего и что она, ко­нечно, ему отказала, возмущенная его недомыслием и бестактностью.
Если вдуматься во все описанные выше подробности предсмерт­ного пребывания Толстого в Оптиной Пустыни, то невольно возникает вопрос: неужели этот труженик, этот добросовестный и неутомимый искатель правды заслужил вечное осуждение? Это совершенно не мирится с упованием на безмерное милосердие Божие, и противоречит четвертой заповеди блаженства, которая гласит: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они  насытятся». Будем же надеяться, что Вечный Судия, взвесивши на весах Божественного правосудия все его добрые и злые дела, вынесет ему оправдательный приговор, ибо добрые его чувства, мысли и дела должны намного перевесить злые. (Париж, 20. 09. 1958.)

****

Опубликовано: Журнал «Грани»,  №47, 1960



Дополнительные материалы:


Архив: 

Елизавета Фокскрофт. Моя встреча с Александрой Львовной Толстой

Лекция Ольги Жуковой «Лев Толстой в философской критике Николая Бердяева»