Борис Зайцев. П.П. Муратов

 

Давно, вероятно, еще в Москве, он говорил мне:
— Мой отец умер шестидесяти девяти лет. Я его не переживу. Исполнится шестьдесят девять, и довольно…
Ему и исполнилось — в марте этого года. А в октябре он скон­чался, в имении друзей, в Ирландии.
Мы познакомились в 1903 году, он только что кончил Путей­ский институт в Петербурге, не отбывал ли военной повиннос­ти? Жил во всяком случае у Никитских ворот в доме брата, офи­цера генерального штаба Муратова — вместе с тем самым от­цом, тихим стареньким военным врачом чеховской формации, переживать которого не собирался. (Когда вспоминаю этого от­ца, его худенькую скромную фигурку в военной тужурке — он бесшумно читает «Русские ведомости» и бесшумно живет — то вот она, фраза няньки из «Дяди Вани»: «Все мы у Бога прижи­валы».)

Павел Муратов

Но Павел Павлович (мы тогда звали его дружески «Патя» — так до старости и осталось) — он тогда еще был юн, с мягки­ми рыжеватыми усиками, боковым пробором на голове, кари­ми, очень умными глазами. Держался скромно. Иногда несколь­ко застенчиво ухмылялся… «Да, Боря, гм…» Ходил уже тогда по-литераторски, а не по-военному — левое плечо свисало, и во­обще по всему облику мало походил на «фронтовика». Нечто весьма располагающее и своеобразно-милое сразу в нем чув­ствовалось.
При такой тихой внешности обладал способностью посто­янно увлекаться — в чем, собственно, и прошла вся его жизнь. При его одаренности это давало иногда плоды замечательные.
Первое из известных мне увлечений Муратова было воен­ное дело, вернее сказать стратегия, фантазии о движении войсковых масс, флотов и т.п. В 1904 г. писал он вместе с бра­том в московских газетах: он о морской войне, брат о сухопут­ной (тогда воевали в Японии). Оба были оптимистами… — и на бумаге выходило много лучше, чем в действительности. Но чи­талось с интересом: вроде военного «магического рассказа».
После войны, кончившейся не так, как предполагали стра­теги, Павел Павлович уехал в Париж, там занялся современ­ной французской живописью. Помню весну 1906 года, москов­ский журнальчик «Зори» — Муратов присылал нам из Пари­жа статьи о новейших художниках. В то время Италии еще не знал и к тому азарту, с каким мы с женой восхищались Итали­ей на всех перекрестках Москвы, относился довольно равно­душно. Его занимали Матиссы, Гогены. Однако же вскоре он попал в Италию и так же, как мы, навсегда попался. Это была роковая встреча: внесла его имя в нашу культуру и литературу — в высокой и благородной форме.

Муратов П. Образы Италии. Том I. Венеция — Путь к Флоренции — Города Тосканы.- М.: Изд. журнала «Научное слово», 1911.

Три тома «Образов Италии» посвящены мне: «в воспомина­ние о счастливых днях». В этом сходились мы вполне: для обо­их лучшие дни были — Италия, а его слова относятся к 1908 го­ду, когда вместе жили мы и во Флоренции, и в Риме.
Во Флоренции, в том самом «Albergo Nuovo Corona d’Italia», который открыли мы с женой еще в 1904 году. (Существует и сейчас, и даже очень процвел.) Оттуда вместе ходили смотреть «Vedova allegra» в Politeama Nazionale через улицу, за гроши ви­дели знаменитого комика Бенини, вместе помирали со смеху.
Под Римом солнечный ноябрьский день с блаженной тиши­ной Кампаньи проводили на вилле Адриана, на солнце завтра­кали, запивая спагетти, сыр прохладным Фраскати. (Это вино названо по городку Фраскати.) Рядом стоял осел и мило-бесстыд­но ревел от избытка сил. Вдали, за серебристыми оливками, в голубовато-златистом тумане сияли горы. Да, есть чем помя­нуть.. Правда, «счастливые дни» — были они счастливы и в 1911 году опять в Риме (где с Павлом Павловичем и его женой Ека­териной Сергеевной — весело мы встречали Новый год). «Об­разы Италии» и явились плодом этих дней. Их корни в италь­янской земле — как все существенное, они рождены любовью. Успех «Образов» был большой, непререкаемый. В русской ли­тературе нет ничего им равного по артистичности пережива­ния Италии, по познаниям и изяществу исполнения. Идут эти книги в тон и с той полосой русского духовного развития, когда культура наша, в некоем недолгом «ренессансе» или «се­ребряном веке» выходила из провинциализма конца XIX сто­летия к краткому, трагическому цветению начала ХХ-го.
Война перевернула его жизнь. Какие уж там Италии! Он тотчас оказался призван как артиллерийский офицер. Снача­ла в гаубичную батарею на австрийский фронт, потом в зенит­ную артиллерию. Брата назначили комендантом Севастополя. «Патя» заведовал воздушной обороной крепости. Не знаю, мно­го ли он сбил немецких аэропланов, да и вообще не была ли тогда воздушная война просто детской забавой.
К революции он вернулся в Москву — эти страшные годы мы виделись часто и оба старались, уходя в литературу, совсем отдаленную от современности, уходить и от проклятой этой со­временности.

В.П.Муратов, брат искусствоведа, полковник, командир 123-го Козловского Самогитского полка во время Первой мировой войны. 1915. © Журнал «Наше наследие».

Читали, выступали в Studio Italiano — нечто вроде самодель­ной академии гуманитарных знаний.  Вот наше Studio Italiano. В Лавке Писателей вывешива­ется плакат «Цикл Рафаэля», «Венеция», «Данте». Председатель этого учреждения Муратов. Члены — Осоргин, Дживелегов, Грифцов, я и др. Читаем в аудитории на углу Мерзляковского и Поварской, там были Высшие Женские курсы. В дантовском цикле у нас и «дантовский пейзаж», и Беатриче, и дантова сим­волика.
Но не в одном этом был «уход» Муратова — как раз тогда начал он свои опыты в художественной прозе — где-то в Николо-Песковском переулке, недалеко от нашего Кривоарбатско­го. Урывая время от службы в Охране памятников искусства, написал роман «Эгерия», сборник «Магические рассказы» (есть у него еще книга «Герои и героини»).
«Образы Италии» существенней и благородней, сама тема их более привлекает. Их место в литературе нашей неоспори­мей. Но роман и рассказы, при некоторой бледности, книжно­сти, слишком заметной связи (в языке особенно) с Западом, ед­ва ли не больше еще раскрывают внутренний его мир: смесь поэта, мечтателя и в фантазии — авантюриста. В жизни он был и практичен, и проникнут внутренне романтизмом. Было в нем и весьма «реальное», но более глубокий слой натуры — тяго­тенье к магическому, героическому и необыкновенному — к под­вигам, необычайным приключениям, «невозможной» любви.
«Эгерия» — это Рим XVIII века, действуют там разные шведы, графы, графини, иллюминаты, художники, есть Венеция и окрестности ее, и,  если персонажи скорей названы, чем на­писаны, все же некая терпкая и пронзающая местами поэзия сочится из этой книги. Можно говорить о маньеризме языка, все-таки обаяние есть.
«Магические рассказы» еще бесплотнее, местами совсем фантастичны и в одиночестве своем, в плетении словесных кру­жев из фантазий особенно сейчас трогательны: кому, для ко­го ныне такое? А между тем, несмотря на всю зависимость от Запада, рождено это своеобразной русской душой.

****

Почти в то же время, что и Италией, увлекся он древними русскими иконами. Дело специалистов определить его долю и «вклад» в то движение, которое вывело русскую икону XV ве­ка на свет Божий, установило новый взгляд на нее — насколь­ко понимаю, тут есть общее с открытием прерафаэлитов в по­ловине XIX столетия. Во всяком случае знаю, что Павел Пав­лович сделал здесь очень много (эстетическая оценка иконо­писи, упущенная прежними археологами).
Иконами занимался он рьяно, разыскивал их вместе с Остроуховым, писал о них, принимал участие в выставках, во­дил знакомство с иконописцами и реставраторами из старо­обрядцев (трогательные типы из репертуара Лескова). Помню, водил нас к ним куда-то за Рогожскую заставу в старообряд­ческую церковь с удивительным древним иконостасом.
Имел отношение и к работам (кажется, Грабаря) по расчист­ке фресок в московских соборах. Странствовал на север, в раз­ные Кирилло-Белозерские, Ферапонтовы монастыри. Перед на­чалом войны был редактором художественного журнала «Со­фия» в Москве — там писал и о Гауденцо Феррари, и о древ­них наших иконах.
Во время революции, повторяю, мы часто и дружески встре­чались. И в Союзе писателей, в Studio Italiano, в Лавке Писате­лей, заходил он и в огромную нашу комнату с печкой посреди­не, в Кривоарбатском.

Муратов, П. Герои и героини / обложка работы Валентины Ходасевич. М.: Геликон, 1918.

Когда начался НЭП и открылась свободная торговля, иногда мы у нас даже веселились.
«Патя» вынимал пять миллионов, моя дочь, потряхивая по­лудетскими косичками, бежала на Арбат, возвращалась с бу­тылкой Ню.
В один теплый августовский вечер 1921 года, когда в особня­ке на Собачьей площадке чекисты арестовали весь Комитет по­мощи голодающим, членами которого мы оба были, Павел Пав­лович вдруг (с опозданием) появился около дома.
— Куда, куда ты? — крикнул я ему в окно. — Уходи, тут…
Но он ухмыльнулся («…Ну, Боря, что там…»), не замедлил ша­га. Неторопливо опуская левое плечо по-литераторски, пере­шагнул заветную черту, отделявшую нас от свободы.
— Чего там… будем вместе.
И первую ночь на Лубянке, в камере «Контора Аванесова» мы провели рядом, на довольно жестких нарах. В третьем ча­су привели молодого Виппера, книгу которого «Тинторетто» я купил здесь в прошлом году, и тотчас вспомнил ту ночь, и как Павел Павлович сонно приподнялся, посмотрел на вошедше­го, опять усмехнулся, сказал:
— Ну, вот, вот и еще…
Отодвинувшись слегка, указал ему место с собою рядом.
Те немногие дни, что мы провели в тюрьме (нас скоро вы­пустили), не были еще особенно скучны. Для развлечения — себя и других — мы читали лекции: Муратов о древних иконах, я что-то по литературе, Виппер по истории.
В 22-м году я едва не умер — от тифа. Как и ближайшие мои, Павел Павлович тяжко переживал это.
Верю, что добрым душевным устремлениям близких я и обя­зан почти чудесным выздоровлением.
С 22-го года почти все мы, «верхушка из Москвы», оказались за рубежом. Тут пути скрещивались, расходились, опять встре­чались. Берлин, Рим, Париж. В Риме он и остался. Писал по ис­тории искусства, позже перебрался в Париж, выпустил по- французски «Русские иконы», по-итальянски «Фрате Андже­лико», затем книгу о готической скульптуре.
В «Возрождении» писал небольшие, острые иногда полити­ческие, всегда своеобразные и никакого отношения к Италии не имевшие статьи (например, превосходно написанный «Рус­ский пейзаж»). Впрочем, «несвоеобразного» вообще ничего не мог ни говорить, ни писать. С этим умнейшим человеком, ко­торому ничего не надо было объяснять, можно было со­глашаться или не соглашаться, но никак не приходилось его упрекать за «середину», «золотую»: он всегда видел вещи с осо­бенной, своей точки. Один из оригинальнейших, интересней­ших собеседников, каких доводилось знать.
Дух некоторой авантюры завлек его в Японию, он писал и оттуда. В Токио оказался без средств, едва добрался до Сан­-Франциско, но в Америке сейчас же оправился, стал читать лек­ции и вернулся в Париж, точно странник какого-то собствен­ного произведения.
В Париже поселился уединенно и начал огромную новую работу: историю русско-германской войны 1914 года!
Однажды, зайдя к нему, я спросил:
— Ну как, много написал?
— Да-а… порядочно. Я сейчас на две тысячи пятнадцатой стра­нице.
— А всего сколько будет?
— Думаю, тысяч пять. То есть моих, писанных…
Хоть и «писанных», все-таки я подумал: однако!
Но вторая война прервала этот труд. Он переселился в Ан­глию, к которой всегда имел пристрастие. Знал язык, любил ли­тературу ее. Кроме классиков, ценил Уолтера Патера, Вернон Ли (книга ее вышла по-русски в переводе Е.С.Муратовой). Счи­таю, что и к Италии у него был родственный с англичанами под­ход.
В Лондоне написал — как бы вспоминая юношеские свои опыты — часть истории самоновейшей войны (в сотрудничестве с г. Аллен. Если не ошибаюсь, опять русско-германской ее ча­сти) — это уже по-английски.
Годы войны провел в Лондоне. Бомбардировки, под конец летающие V-2 измучили и его сердце, и нервы. К счастью, уда­лось перебраться в Ирландию, в большое имение друзей, в ти­шину, сельское уединение.

****

Перед первой войной Павел Павлович раскопал удивитель­ного англичанина XVIII века — Бекфорда, написавшего на французском языке полуроман, полусказку «Ватек»: редкост­ную по красоте и изяществу вещь. «Ватеком» этим меня пле­нил. Мы с женой перевели текст. Муратов написал вступитель­ную статью, и в конце 1911 года, в Риме у Porta Pinciana, я дер­жал уже корректуру «Ватека» — пред глазами моими поднима­лись стены Аврелиана, за которыми некогда Велизарий защи­щал Рим.
Павлу Павловичу нравился облик таинственного Бекфор­да, автора «Ватека». Нравилось, как уединился он под конец жизни в огромном своем Фонтхилле, приказав обнести все вла­дение высокой стеной, чтобы окончательно отделиться от ми­ра. Там вел жизнь затворническую, отчасти и колдовскую. В «Магических рассказах» появляется у Муратова некий лорд Эльмор, как бы трагический вариант Бекфорда, тоже отделя­ющий себя стеной от жизни.

Ни на Бекфорда, ни на Эльмора Муратов, конечно, не по­ходил. Все же последние его годы, в большом ирландском име­нии, в одиночестве, книжном богатстве библиотеки, отшельни­ческой жизни, вызывают воспоминание о его собственном пи­сании, о каком-то недописанном персонаже его литературы.
Нельзя сказать, чтоб и раньше он обращен был душой к лю­дям — нет, скорее к своим интеллектуальным увлечениям. Хоть и был членом Помгола и даже «пострадал за свои убеждения», но это случайность. Узор его судьбы иной: книги, литература, одинокое творчество — и в этом он и преуспевал, как бы раз­нообразны ни были эти увлечения.
В Ирландии привлекали его две вещи: история — на этот раз он занялся отношениями Англии и России в XVI веке — и садо­водство.
Что навело его на эпоху Иоанна Грозного, я не знаю. Но ка­кие-то тропинки неисхоженные он нашел, что-то свое, ни­кем не сказанное, конечно, сказал… (это чувствовалось по пись­мам) — смерть оборвала всё. А деревенский дом остался с руко­писями его (наклон строк вниз — признак меланхолического склада), с грудою книг по XVI веку.
Садоводство во многом явилось, думаю, из условий жизни (хотя он всегда любил цветы, растения). Это знакомо. Живя в деревне, рядом с большим садом, в одиночестве, охотно зани­маешься им, окапываешь яблони, спиливаешь сухие сучья, кусачками обрезаешь побеги, на время забываешь о надвигающих­ся бедствиях. Павел Павлыч поставил это в Ирландии на на­учную почву: выписываются книги, он сам учится — и вот ско­ро он уже знаток своего дела.

Алексей Грищенко. Дом Муратова

Не только запущенный старый сад обратился в образцовый, но даже соседи приезжали учиться плодоводству и садовой пре­мудрости.
Друзья — владельцы имения нередко уезжали в дальние пу­тешествия. Из-за болезни сердца Павел Павлович никуда не мог тронуться.
И раньше, в молодые годы, он чувствовал некое расположе­ние к простым, народным людям. Теперь сближался еще более. Его считали не совсем обычным — что и верно. «Профессором» называли в околотке. Может быть, для ирландских земледель­цев был он отчасти и таинственным заморским персонажем.
Будто в некоей литературной постановке, последний его час пришел в одиночестве. Он скончался от сердечного припадка, безболезненно и мирно, как и жил. Как и у лорда Эльмора, при нем находился только француз-повар, недавно выписанный из Парижа.

******

Автор: Борис Зайцев.


Дополнительные материалы:

Павел Муратов. Статьи и очерки. Журнал «Наше Наследие»


Присоединиться к нам на FB


Оказать помощь проекту любой суммой

 

 

 

 

 


 Архив:

Впервые перевод знаменитых «Образов Италии» Павла Муратова вышел на итальянском языке

Павел Муратов. Воспоминание о Блоке

«Ultima Thule» Павла Муратова: Павел Павлович Муратов в Ирландии