Владимир Вейдле. Похороны Блока

Кое-где вдоль Невского на домах были расклеены белые бумажки. Выйдя из вокзала я почти сразу их заметил, подо­шел к одной из них и прочел мелким шрифтом напечатанное извещение: умер Александр Блок, панихиды тогда-то, погре­бение там-то, тогда-то.

Фотография Александра Блока на смертном одре. 1921 г.

Сорок лет прошло с тех пор. Было девятое августа. Три дня я провел в поезде: в Петербурге не был с апреля. Надо было занести вещи домой. Оттуда я пошел прямо к нему на квартиру.
Тогда я еще только собирался стать писателем. Никогда у него не был, не встречался с ним, да и видел только два раза издали, когда он читал стихи, один раз «Под насыпью, во рву некошенном» и еще что-то из третьего тома, другой раз недавно, перед самым моим отъездом, третью главу «Воз­мездия». Неподвижный, сухощавый, прямой, он читал своим глуховатым голосом ровно, почти не меняя интонаций, и все же с предельной их точностью и выразительностью.

Отец лежит в «Аллее роз»
Уже с усталостью не споря,

читал, как этого больше никто прочесть не сумеет. Такого чтения стихов и раньше мне слышать не доводилось, и позже не довелось.
Вид у него и тогда уже был измученный, обреченный. Но теперь его нельзя было узнать. Это темножелтое, кости да кожа, чужое лицо в гробу… Похожим могло быть разве что лицо рембрандтовского блудного сына в Эрмитаже до того, как он склонил колени и припал к груди отца.
Панихида только что кончилась. В полутемной комнате оставались близкие, женщины с платками у глаз, в глубоком трауре. Но были и такие как я, знавшие его только по стихам. Я постоял немного, подошел, нагнулся над ним, поцеловал его сложенные на груди руки п вышел поскорей на лестницу.
Потом мы его хоронили; десятого; на другой день. «Мы», то есть все в тогдашнем Петербурге, кто был причастен к литературе и просто кому дорог был Блок и дорога была поэзия.
Нас было много. Гроб мы несли на руках, сменяясь по четверо, от дома на Офицерской до Смоленского кладбища. Вспоминая об этом, слышу внутри себя его голос, читающий «Возмездие», и чувствую до сих пор на плече тяжесть его гроба. Два раза со мной рядом нес его Андрей Белый, и мне казалось, что своими водянистыми, зелено-прозрачными глаза­ми он глядит прямо перед собой и не видит никого и ничего. Помню бледность Ахматовой и ее высокий силуэт над откры­тым гробом, в церкви, после отпеванья, когда мы все еще раз подходили и прощались с ним.
На следующее утро я пошел к нему на могилу, но еще издали увидел сухенькую фигурку в черном, склонившуюся у креста. Кто же, как не мать его, могла еще так плакать, так молиться? Лучше было уйти, горю ее не мешать.

***

Не было поэта после Пушкина, которого так любили 6ы у нас, как Блока. Но надгробное рыдание наше — за всю страну и отозвавшееся по всей стране — значило все-таки не одно это, не одним этим было вызвано. Провожая его к могиле, мы прощались не с ним одним. С его уходом уходило все, что было ему и нам всего дороже, все, что сделало его тем, чем он был, и что сделало нас, все, чем и мы были живы. Мы хоронили Россию. Не Россию российского государства, хоть и была она тогда разрушена и унижена, и не Россию русских людей, а другую, невидимую Россию, ту, что стано­вится ощутимой в русской поэзии, все равно говорит ли эта поэзия прозой или стихами. Неся его гроб, мы не думали, что русской земле угрожает гибель. Невидимая Россия — нечто более хрупкое, чем видимая. Пусть и не отдавая себе в том ясного отчета, мы скорбели именно о ней. Мы не предполага­ли, конечно, что больше не будет выходить книг, что литера­тура кончится, или хотя бы что не будут больше писать стихов (зная, что всего, высказываемого стихами, прозой выска­зать нельзя). Мы только думали, что общий смысл всего пу­бликуемого в стихах и прозе начал уже меняться, будет ме­няться еще больше, и что смерть, она — нечто очень важное в  ходе этих перемен.

Фотография Александра Блока на смертном одре / фот. М. Наппельбаум. СПб., 1921

Что бы мы ни думали, каждый в отдельности, это остава­лось общей нашей думой. Перемены были таковы, что в их результате — мы это видели и мы знали, что Блок это видел, что он стал это видеть в последние два года перед смертью — намечался полный разрыв не с одним лишь государствен­ным и общественным строем нашего прошлого, но и с той любимой нами невидимой Россией, которой перемены эти су­лили, если не истление, то немощь и немоту. Всей русской письменности предстояло жить в таких условиях, в каких она никогда раньше не жила, ей грозила неволя, какой она ни­когда, хотя бы и в худшие, давно прошедшие времена, не знала. Настоящего представления об этой новой неволе у нас тогда еще не было. Свобода слова в то время еще не совсем была отменена. Нельзя было высказывать политических мне­ний слишком для власти неприятных, но на другие темы можно было писать и печатать почти все, что угодно, а глав­ное еще не давалось положительных распоряжений насчет того, о чем — да еще и как именно — следует писать.

Рисунок Ольги Форш.

Эта относительная свобода не сразу исчезла и после смерти Бло­ка, удержалась до середины, а в жалком остатке и до конца двадцатых годов. Однако, предвидеть это исчезновение мож­но было давно, — или предчувствовать, даже и не обладая тем особым внутренним слухом, который у Блока был неот­делим от его поэтического дара. Пушкинская его речь «О на­значении поэта», и прежде всего о свободе поэта, произне­сенная всего за полгода до его кончины и повторенная три раза была самым точным и для всех очевидным выражением этого предчувствия.
От предчувствий такого рода он и занемог, от них и вкус к жизни потерял; и еще оттого, что пришли они к нему все-таки слишком поздно. Слушал он, слушал «музыку револю­ции» и других призывал слушать, а этого в ней не расслы­шал. Когда именно он стал это слышать, никто в точности не знал, не знает и теперь, но что услышал, это было известно всем сколько-нибудь к нему близким и всем, кто с этими близкими был знаком, а после пушкинской речи в этом и вообще нельзя было больше сомневаться.

 ***

Шедшие за его гробом не сомневались, но и никто из них, я думаю, не истол­ковывал того, что с ним произошло, так лубочно, как это делалось иногда впоследствии. Мы знали: от «Двенадцати» он не отрекся. Возвращения к прошлому, столь ненавидимо­му им, справедливо или нет, он желать не мог.
В «Записке» о своей поэме, помеченной 1-ым апреля 1920-го года, впервые опубликованной в 1922-ом году и которую столь неохотно и с такими пропусками печатают в советских изданиях, он высказывается вполне ясно: «Поэма написана в ту исключи­тельную, и всегда короткую пору, когда проносящийся рево­люционный циклон производит бурю вo всех морях — приро­ды, жизни и искусства; в море человеческой жизни есть и такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи, которая называется политикой; и в этом стакане воды тоже происхо­дила тогда буря — легко сказать: говорили об уничтожении дипломатии, о новой юстиции, о прекращении войны, тогда уже четырехлетней! — Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугою над ними. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать»; оттого в поэме оста­лась капля политики». После чегоон спрашивает себя о бу­дущем поэмы, но тут же замечает: «Сам я теперь могу говорить об этом только с иронией». Отчегоже «теперь» с иронией? Оттого что понял: то будущее, ради веры в которое написа­на поэма, еще во всяком случае очень далеко, а путь, по которому решено идти к нему таков, что он то как раз и делает это будущее недостижимым или для поэта неприем­лемым. В пушкинской речи он говорил, не в прошедшем времени, а в настоящем, о чиновниках, «которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу». И все мы слышали или читали, все мы помнили слова, сказанные им в той же речи: «Поэт уми­рает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл».

Александра Прегель. Рисунок в поэме «Двенадцать», 1945

Мы знали, почему Блок умер и знали, что его не уберег­ли. Знали, как тяжело ему было последние годы от всего, что творилось кругом, от всего, что он почувствовал, услы­шал вопреки и наперекор «Двенадцати», так тяжело, что эта душевная боль привела eгoк болезни, или помешала бороть­ся с ней, и ускорила eгoкончину. Знали также, что, когда он слег, стали хлопотать о eгoвыезде заграницу для леченья, и что разрешение на этот выезд долго не приходило, а при­шло, когда он умирал. Знали и о встрече, которую пригото­вили ему за пять месяцев до смерти, в московском «Доме ис­кусств», молодые и называвшие себя революционными лите­раторы, кричавшие ему, уже больному, что стихи eгo— ни­кому не нужное старье и сам он — живой труп, мертвец. Слова эти он принял, как правду: да, мертвец. Передавали, что и сам незадолго до смерти сказал: «Россия меня слопала, как глупая чушка своего поросенка. Та ли это была Россия, которая его родила? В этой России съевшей или заспавшей его, много ли места осталось для русской поэзии? Наша грусть от всего этого не становилась светлее. Нет, не его одного провожали мы в тот день на кладбище!

Похороны Блока. 10 августа 1921

Из далека, со стороны ничего не стоит, разумеется, сказать, что грусть наша была преувеличена, опасения напрасны. Разве со смертью Блока перевелись на Руси поэты? Он был драгоценнейшим — и младшим — в том их поколении, которое создало наш «серебряный век»; но разве следующее, шедшее на смену поколение не расцвело как раз к тому времени, ко­гда его не стало? Разве Ходасевич, Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Пастернак не в двадцатые как раз годы дали луч­шее или многое из лучшего, что ими было вообще написано? А Есенин? А Маяковский? Да еще и другие. И не одними ведь стихами живет литература, а проза после 21 года разве не была интересной и живой? На это, мне кажется, я могу ответить от имени всех, кто вместе со мной шел за гробом Блока и с тревогой думал о будущем: да, эти возра­жения и нам казались вескими, мы и сами утешались ими; после похорон утешались, но именно тогда, в двадцатых годах, в начале двадцатых годов. Позже утешаться ими становилось все трудней. Двадцатые годы двигались в очень определен­ном направлении: от стихийных бедствий и бессистемных свирепств к систематическому искоренению всех попыток мыслить по своему и всякой возможности делать свободно свое писа­тельское дело. Символически — и вполне точно по датам — это можно выразить так: двадцатые годы шли от расстрела Гумилева к самоубийству Маяковского. И середину их тоже весьма точно можно определить: это год, когда повесился Есенин.

Крест на могиле Александра Блока

Угасание Блока было предвестием. Через три недели по­сле его смерти убили Гумилева: как политического врага; в его лице была убита несогласная с революцией поэзия. В лице Есенина покончила с собой революционная, но обману­тая революцией крестьянская, пусть и несбыточная, мечта. В лице Маяковского поэзия, всего тесней связанная с револю­цией, но полностью исчерпанная и упершаяся в тупик, сама на себя наложила руки. К тому времени Мандельштаму; Ах­матовой, Пастернаку заткнули рот, а Ходасевич, Цветаева были заграницей, и в Россию их стихов не пропускали. Проза к тому времени становилась там все менее живой и интерес­ной, а советская литература следующего десятилетия, срав­нительно с предыдущим, вся в целом представляется в высшей степени серой и казенной. О дальнейшем не говорю ничего, но неудивительно, что с середины пятидесятых годов молодое литературное поколение так жадно тянется к двадцатым, или к Пастернаку, прославленному уже тогда, и некоторым его сверстникам. То поколение было последним, которому дано было высказать свое, вместо того чтобы полусвоими словами пересказывать чужое. Те годы, двадцатые, для нынешней мо­лодежи, это годы, когда слово не было еще удушено. Толь­ко это все таки годы, когда его удушали и удушили.

***

Принесли мы Смоленской Заступнице, Принесли Пресвятой Богородице На руках во гробе серебряном Наше солнце в муке погасшее…
Во всей истории нашей не было таких похорон. Пушкина тоже не уберегли. Пушкина любили. Но прощаясь с Пушки­ным, прощались все же только с ним. Тут было другое прощание; оно продолжается по сей день. И если бы, после стольких лет, Бог весть какими судьбами, я повстречался сно­ва с Анной Андреевной Ахматовой, или наши тени повстре­чались бы в Елисейских полях, я уверен, она согласилась бы со мной, что прощание это еще не кончилось.

В. Вейдле. «Новый журнал», №65, 1961


Присоединиться к нам на Facebook