Николай Васильевич Макеев (1887–1973) — человек, которого трудно уместить в одну биографическую строку. В России он был эсером, депутатом Учредительного собрания, человеком политики и больших надежд 1917 года.
В эмиграции — журналистом, лектором, сотрудником русских организаций помощи, участником той среды, где бывшие министры, писатели, профессора и художники вдруг становились бедными парижскими жильцами, спорили в кафе, писали статьи, продавали книги, спасали друг друга от голода и одиночества.А потом Макеев словно прожил ещё одну жизнь — художественную. Он писал картины, выставлялся в Париже, участвовал в Салоне Независимых, входил в русский эмигрантский художественный круг. Его знали не только как политика прошлого, но и как человека искусства: художника, знатока живописи, позднее арт-дилера. В годы войны он открыл небольшую галерею в районе Елисейских Полей. И в этом есть почти невероятный поворот судьбы: человек, начинавший с революции, Учредительного собрания и политических программ, в оккупированном Париже торгует картинами, держится за искусство как за последний способ выжить.
Но главный нерв его биографии — Нина Николаевна Берберова (1901–1993). Они были знакомы ещё по эмигрантским редакциям, газетам, литературным вечерам, русским кафе.
Настоящий роман Берберовой и Макеева начался почти как маленькая парижская новелла. В 1933 году они оказались соседями на улице Клода Лоррена: Берберова жила в доме №2, Макеев — неподалёку, в доме №11. Сначала в её дневнике появляются «Макеевы», потом просто «Макеев», потом короткое «Мак.», а потом остаётся одна буква — «М.». Вот так иногда начинается любовь в эмиграции: не с громких признаний, а с соседней улицы, с визитов, разговоров, случайных встреч и тайного сокращения имени до одного знака.
Макеев стал её мужем, спутником военных лет, человеком, с которым она прожила один из самых тяжёлых периодов своей французской жизни. И рядом с ними всё время была тень Ходасевича. После смерти Владислава Ходасевича Берберова и Макеев опекали его последнюю жену — Ольгу Борисовну Марголину-Ходасевич (1890–1942). Она бывала у них, была почти своим человеком, частью этой маленькой, запутанной, болезненной эмигрантской семьи.
Ольга Марголина сама была фигурой трагической и очень тихой. Не героиня мемуаров, не знаменитая писательница, не человек литературной сцены, а женщина, которая последние годы ухаживала за больным Ходасевичем и скрашивала его одиночество. В 1939 году, уже после смерти мужа, она приняла православие. Казалось бы, человек как будто пытается укрыться в новой вере, в новом круге, в памяти о муже. Но в оккупированной Франции это уже не спасало.
16 июня 1942 года Ольгу Борисовну арестовали вместе с сестрой Марианной и отправили в Дранси, пересыльный лагерь под Парижем, через который шла дорога французских евреев в Освенцим. Берберова и Макеев пытались хлопотать об освобождении, наняли адвоката, но в той реальности письма, просьбы, знакомства, старая эмигрантская взаимопомощь уже почти ничего не значили. 14 сентября 1942 года Марголину отправили из Дранси в Освенцим, где она погибла.
Ещё недавно эти люди пили чай, спорили о стихах, говорили о России, о книгах, о Ходасевиче, о будущем. А потом одну из них увозят — не куда-то в абстрактную тьму, а из того же города, с тех же улиц, почти на глазах у знакомых. Культура, стихи, вера, прежние заслуги — всё оказалось бессильно перед машиной уничтожения.
Макеев вообще всё время оказывается рядом с большими именами, и всё равно, сам остаётся в тени.
Самое горькое, что и Берберова потом почти вытеснила его из собственной легенды. В памяти читателей она хотела остаться прежде всего женщиной Ходасевича, спутницей большого поэта, героиней литературной эмиграции. А Макееву, человеку, который был её мужем и прожил с ней войну, в этой легенде досталось очень мало места. Он как будто снова проиграл — не в политике, не в искусстве, а в памяти.
Жизнь его закончилась на юге Франции почти в безвестности и бедности.