«…только и можно любить непокорное…».
Есть любовные истории, которые невозможно рассказать как обычный роман. Там нет счастливого финала, зато есть голодный 1921 год, бывшая княжеская усадьба под Псковом, керосиновые лампы, выбитые окна, литераторы, художники — и маленькая человеческая драма на фоне большой исторической катастрофы.
Евгений Замятин (1884–1937), будущий автор романа «Мы», приехал в Холомки вроде бы как голодающий петроградский писатель. После революции в бывшем имении князей Гагариных возникла литературно-художественная колония. Там бывали Корней Чуковский, Михаил Зощенко, Владислав Ходасевич, Мстислав Добужинский и другие люди из того странного времени, когда старая Россия уже рухнула, а новая ещё не успела окончательно окаменеть. Но у Замятина была и другая причина приехать.
Там жила княжна Софья Андреевна Гагарина (1892–1979). Она была княжной уже без «княжества». Родовой дом был отнят, прежняя жизнь разрушена, фамилия опасна, будущее непонятно. Бывшая усадьба стала советским учреждением, а вчерашняя хозяйка должна была жить в мире, где само слово «княжна» звучало почти как обвинение. И всё же Софья Гагарина оставалась собой.
В этом и есть главный нерв истории. Замятин, человек умный, суховатый, ироничный, уже видел, как новая эпоха начинает перемалывать личность. И странная ирония в том, что будущий автор «Мы», романа о мире без личной свободы, сам жил тогда внутри мучительного, совсем не советского, очень личного романа с княжной Софьей Гагариной. Это была не лёгкая интрижка. Между ними тянулся давний, трудный роман. Замятин был женат, поэтому в этой истории с самого начала было много неловкости, осторожности и умолчаний. Собираясь в Холомки, он колебался: удобно ли ехать, как это будет выглядеть, кого там ждут и кого зовут.
Но он всё равно ехал…
Большой дом, выбитые окна, пустые комнаты, холод, керосиновые лампы. И вдруг — кадриль. В первой паре шли Евгений Замятин и княжна Софья Гагарина. За ними — писатели, художники, бывшие князья, дьякон, люди старого и нового мира, случайно оказавшиеся вместе на обломках истории.
Автор будущей антиутопии танцует с женщиной из погибающего мира в доме, который уже отнят у её семьи, но ещё хранит запах прежней жизни. И рядом — ещё один оттенок. В Софью Гагарину, по воспоминаниям, был влюблён и художник Мстислав Добужинский. Получается почти театральный треугольник: бывшая княжна, писатель будущей антиутопии и художник «Мира искусства». А вокруг — голод, революция, литература и обречённая красота старой России.
После Холомков их судьбы разошлись. Замятин уедет из Советской России, будет жить в эмиграции и умрёт в Париже. Софья Гагарина переживёт его больше чем на сорок лет: арест, освобождение, отъезд за границу в Америку, старость вдали от Родины. Добужинский тоже окажется в эмиграции, будет работать в Литве, Франции, Англии, Америке и умрёт в Нью-Йорке.
Но самое странное: Софья, кажется, осталась не только женщиной из жизни Замятина, но и женщиной из его ненаписанной книги.
После Холомков у него возник замысел романа «Колонны», или «Дубы», — о гибели аристократической семьи на фоне революции. В черновиках появляется Соня, женщина старого мира, которая уже не может жить по-старому, но и в новый мир входит с болью. Очень возможно, что за этой Соней стояла именно Софья Андреевна Гагарина.
Так их роман не закончился обычным расставанием. Он ушёл в литературу — но не в завершённую книгу, а в тень книги, которую Замятин так и не написал.
И всё-таки в памяти держится эта сцена: усадьба , 1921 год, бывшая княжна, писатель, художник и кадриль среди выбитых окон.
Иногда вся эпоха умещается не в манифесте, не в романе и не в политической речи.
Иногда она умещается в одном танце…
