В июне 1899 года к молодому художнику Игорю Грабарю, жившему тогда в Мюнхене, неожиданно приехал его дед — Адольф Иванович Добрянский (1817–1901). Ему шел восемьдесят второй год, однако старик не медленно поднялся, держась за перила, а почти взбежал на четвертый этаж.
По воспоминаниям Грабаря, дед был бодр, весел, необыкновенно подвижен и ел за двоих.
Вскоре они отправились в Баварию, в лечебницу последователей знаменитого священника и водолечебника Себастьяна Кнейпа. Врачи осмотрели сердце и легкие Добрянского и поразились их состоянию. Когда его спросили о возрасте, он невозмутимо ответил:
— Девяносто три.
На самом деле ему был восемьдесят один. Игорь Грабарь замечал, что дед любил прибавлять себе годы. Но удивление врачей было совершенно искренним: перед ними стоял пожилой человек с почти юношеской выносливостью.
Секрет своего здоровья Добрянский объяснял просто. Дважды в день, утром и вечером, он принимал ледяную ванну. Зимой и летом спал с открытыми окнами, много двигался, не признавал изнеженности и из напитков предпочитал обыкновенную воду. Врачи назвали его живым доказательством пользы закаливания.
Однако Адольф Добрянский был не просто крепким стариком с железным характером. Это был один из самых ярких политических деятелей карпатских русинов XIX века, горный инженер, депутат, публицист и человек, пытавшийся изменить устройство огромной империи.
Он родился 19 декабря 1817 года в семье грекокатолического священника на территории современной Словакии. Получил прекрасное образование, изучал философию, право, горное и лесное дело, работал инженером на шахтах и предприятиях Центральной Европы. Он свободно чувствовал себя как среди технических специалистов, так и среди политиков, ученых и славянских общественных деятелей.
Революция 1848 года превратила его из инженера в одного из руководителей русинского движения. Добрянский требовал, чтобы русины получили право на родной язык, собственные школы, национальное представительство и отдельную административную область. Он мечтал превратить империю Габсбургов в федерацию равноправных народов, где словаки, сербы, румыны и русины не были бы вынуждены растворяться в немецкой или венгерской культуре.
Во время венгерской революции Добрянский поддержал Вену и стал гражданским комиссаром при русской армии, направленной Николаем I на помощь австрийскому императору. За участие в походе он получил российские награды. Сам Добрянский считал русскую армию освободительницей славян от мадьяризации. Но подобная позиция сделала его крайне противоречивой фигурой: для одних он был национальным защитником, для других — противником венгерской свободы и сторонником имперской реакции.
Позднее он служил в администрации, избирался депутатом венгерского сейма, создавал русинские общества, поддерживал школы и издательства. Он добивался использования русинского языка в образовании и государственных учреждениях, защищал славянский характер грекокатолической церкви и сопротивлялся ее мадьяризации.
Добрянский обладал тяжелым, властным и почти несгибаемым характером. Игорь Грабарь вспоминал его как настоящего семейного патриарха: с большой бородой, трубкой, строгими привычками и безусловной уверенностью в собственной правоте. В карпатском имении дед старался устроить жизнь по образцу старой русской усадьбы. В доме постоянно говорили о политике, истории, религии и судьбе славянских народов.
Именно в этой атмосфере прошло раннее детство будущего художника. Дед следил за его речью, не позволял смешивать русский язык с местными говорами и знакомил внука с людьми, приезжавшими из России. Один из гостей, историк Дмитрий Иловайский, заметил необыкновенную способность мальчика к рисованию. Через много лет Игорь Грабарь станет выдающимся художником, искусствоведом и реставратором, но в памяти сохранит деда не как неподвижный портрет в орденах, а как живого, шумного, упрямого старика, способного в восемьдесят лет взлететь по лестнице.
