Татьяна Жуковская. «Здесь, в Тарусе, я растворилась в природе…: от Италии к Тарусе. Софья Герье и Евгения Герцык в тарусском формате». 

Таруса… Сколько имен связано с этим местом! Это вроде столичной провинции: до революции — Цветае­вы, Борисов-Мусатов, Виноградовы… После револю­ции поток москвичей не иссякал, к тому же позже Та­руса приобрела и почетный статус «101-го километра».
Обращаясь к тридцатым годам, и позднее до середи­ны пятидесятых мы встретились бы там с небольшой, худенькой, подтянутой женщиной, с которой охотно вступали в беседу и изысканные столичные интеллектуалы, посещающие сию местность, и местные жители, приносящие ей молоко или ремонтирующие крышу ее небольшого домика. Речь о Софье Владимировне Герье, младшей дочери основателя знаменитых Высших Жен­ских курсов, Владимира Ивановича Герье, историка-западника, профессора МГУ, автора учебников по за­падной истории.

Н. Богданов-Бельский. Портрет проф. Герье

Фамилия Герье французского происхождения, в Россию приехал дед историка, Франсуа Герье в кон­це XVIII века, а отец — Иван Франциск Корнеулис Ге­рье был управляющим имениями «из иностранцев», «гамбургским гражданином», он передал этот статус сыну. И лишь в 1862 году, получив степень доктора историко-философских наук, Владимир Иванович Ге­рье становится российским подданным евангелистско-лютеранского исповедания.
По матери, Евдокии Ивановне, урожденной Станке­вич, Софья Владимировна (1878–1956) принадлежала к прогрессив­ной части российской интеллигенции. Наиболее вы­дающимся в этой семье оказался рано умерший поэт и основатель литературно-философского кружка тридца­тых годов XIX столетия в Москве Н. В. Станкевич.
Родилась Соня 8 августа (н.ст.) 1878 года в имении деда Станкевича, селе Старый Курлах. Кроме нее в се­мье росли еще две дочери, Елена и Ирина, и сын Алек­сандр.
Первое образование Сони, по гимназической про­грамме, было домашним, после чего в 1900 году она по­ступила вольнослушательницей на вновь открывшие­ся Курсы своего отца. Там она познакомилась и подру­жилась, как оказалось на всю жизнь, с Женей, Евгени­ей Казимировной Герцык. В дневниках последней нача­ла века лейтмотивом проходит дружба с Соней, пере­живания по поводу зарождавшихся отношений Сони с Артуром Никишем, венгерским пианистом, блестящим исполнителем русских композиторов, приезжавшего с концертами в Москву.
Прослушав три курса, Софья, отличавшаяся хруп­ким здоровьем, по совету врачей уезжает в Европу и оседает в Италии. В Сан Ремо сдает экстерном экзаме­ны за пять классов классической гимназии и три класса лицея для поступления в университет, сперва во Фло­рентийский, позже в Генуэзский. В Генуе была сильна теософская община и Софья Герье вступает в Обще­ство, вернувшись в Россию в конце тринадцатого года убежденной теософкой.

Вскоре началась другая жизнь: будни военной Москвы, революционные бои, установление новой вла­сти. Семью Герье не трогали, отец с дочерью жили в том же домике в Гагаринском переулке, 20 вплоть до смер­ти профессора на восемьдесят третьем году жизни в де­вятнадцатом году…
Потом началось уплотнение, но Софье Владими­ровне позволили выбирать себе соседей, и она посели­ла здесь своих подруг по теософскому обществу. После эмиграции председателя Российского теософского об­щества Анны Каменской, она негласно стала возглав­лять это объединение и судьбы ее членов ей были не­безразличны. Она помогала им, как могла.

Евгения Казимировна Герцык

Уже после Второй мировой войны в этом доме у сво­его дяди бывала Наталья Ильина, описавшая его в сво­их воспоминаниях «Дороги и судьбы»: «Одноэтажный особнячок в Гагаринском переулке принадлежал когда-то профессору Герье (известные «Курсы Герье») и по­сле революции по распоряжению Советского правитель­ства был оставлен в собственности профессора. В сорок восьмом году, когда я впервые переступила порог этого дома, им владела дочь Герье — Софья Владимировна. Она занимала две комнаты, в одной, просторной жила сама, в другой, поменьше, старушка домработница. Женщина одинокая, безмужняя, бездетная, Софья Владимировна не могла избежать уплотнения, но, видимо, часть сосе­дей ей было разрешено подобрать самой. Тут жили ин­теллигентные люди, под стать самой Софье Владими­ровне, трудившейся в те годы над составлением сло­варь этот вышел в пятьдесят третьем году… Кажется, именно в том году или годом позже Софья Владимировна от домовладения отказалась, передав свой старый особ­няк государству…
Дом в Гагаринском держался долго. Вокруг него в обо­их переулках, переименованных, возвышенных до ранга «улиц» («улица Рылеева», «улица Танеева»), рушились старые особнячки, возникали безлично-комфортные ро­зовые здания с лоджиями, а этот простоял всю первую половину семидесятых годов, как будто забыли о нем».
Осенью восемнадцатого года Софья Владимиров­на начала преподавать итальянский язык во Втором МГУ, это длилось до двадцать пятого года. В двадцать третьем году ей позволили съездить за границу, где она участвовала в теософском съезде, а через два года — по официальной версии — по состоянию здоровья остави­ла преподавание и переехала в Тарусу, бывая в Москве лишь наездами.
Кажется, причина этого была в другом: начались го­нения на всех инакомыслящих, включая и теософов. Так что это была «мягкая» ссылка. По воспоминаниям Угримова в первый момент Софью Владимировну вы­слали в Казахстан, который вскоре заменили 101-м ки­лометром. Она выбрала Тарусу, сперва снимая жилье, позже купив там домик совместно с актрисой Малого театра Надеждой Александровной Смирновой. В РГАЛИ в фондах разных людей хранится множество писем Софьи Владимировны Герье (большой блок писем к Т. Л. Щепкиной-Куперник), многие из Тарусы.
Жизнь ее подруги, бывшей курсистки Евгении Ка­зимировны Герцык (1878–1944) складывалась гораздо труднее и трагичнее: революция застала семью в Крыму, в Суда­ке, где несколько членов семьи сидели в тюрьмах, голо­дали. Евгения Казимировна, несмотря на слабое здоро­вье, стала той опорой для семьи, которая позволила вы­жить ей в межвоенные годы, вырастить и дать образо­вание детям.

Аделаида Герцык с сыновьями Никитой и Даниилом. Судак

Заменив умершую сестру, Евгения по возможности старалась обеспечить поддержку ее сыновьям, тем бо­лее в двадцать седьмом году отец мальчиков был вы­слан из Крыма.
Для старой мачехи и больной свояченицы (жены брата) она стала сиделкой, для племянницы (дочери брата) — воспитателем, для изгнанного из Крыма бра­та — духовным вдохновителем. Именно благодаря ей удалось воссоединить на Кавказе семью, в двадцать восьмом году перевезти больных из Крыма в Кисло­водск, где брат получил работу.
С тридцать второго года скитания продолжились переездом в Баталпашинск, Зеленчук, Курскую об­ласть. Эти переезды были связаны с местами работы брата — единственного кормильца беспомощной семьи. Из этих отдаленных мест удавалось Евгении Казими­ровне изредка вырваться в Москву, поездки связаны были среди прочего и с надеждой добыть какие-то сред­ства, улучшить материальное положение. Семья не пе­реставала бедствовать, слишком много больных, оклад у работающего брата был мизерный. Но уныния себе не позволяли. И были редкие летние дни в Тарусе у Сони, проведенные во время поездок Евгении в Москву.
В тридцатые годы в трех номерах журнала «Со­временные записки» появились загадочные отрывки — «Из писем старого друга» или «Письма оттуда». Это были письма Евгении Казимировны Герцык к Вере Сте­пановне Гриневич во Францию и Болгарию, переписка длившаяся до сорок первого года.

Николай Александрович Бердяев, Евгения Казимировна Герцык и Лидия Юдифовна Бердяева. Судак. Государственный литературно-мемориальный музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме»

Все имена в публикации изменены из целей кон­спирации, а автор зашифрован под «г-жой X». В «Пись­мах оттуда» мы встречаем строки о Софье Владимиров­не Герье и днях, проведенных в Тарусе. Пожалуй, лишь она названа в «Письмах» своим именем. По этим не­большим цитатам можно судить о жизни Софьи Влади­мировны в Тарусе.
8/V.32 …В Соне большой сдвиг, творчески молодой, и такая освобожденность от всех пут, которыми она раньше заковывала себя. И внутреннее ликование от дорого завоеванной свободы. Дорого, потому что она была на грани нервного заболевания, когда были снесе­ны все вехи, все точки опоры, все формулы омертвели, ни одна святыня не сохранилась. Видишь на всех путях эти бури, и не надо бояться изжить их до конца…



27/V.33 …Неделя, как я здесь, у С<они>. Живем в до­мике одной художницы, полном кустарных и старин­ных вещей. Маленькая библиотека рядом с нашей общей спальней, и с ее полок Соня приносит мне книги, разные, новые, которых от обилия и усталости еще не читаю… Так необычайна для меня такая жизнь, и чувствую, что до глубины отдыхаю.



17/VI. 33 …Разные полосы сменяют, друг друга — дни холода и дождя, когда я сидела безвыходно, наслаждаясь давно не испытанной работой за письменным столом в библиотеке, а потом мы упивались разговорами, созву­чием и взаимным пониманием… Затем настали летние дни в саду щебет, жужжа­нье, аромат сирени, лип зацветающих. С<оня> выноси­ла мне лежачее кресло, и с толстой книгой Гундольфа’ на коленях я отдавалась «Goethe-Ки/», как она, смеясь, на­зывает наше общее погружение в него, нахождение в его духе, так много нужного именно сейчас, в теперешний возраст жизни и духа нашего. Потом прогулки…

Софья Владимировна Герье

Не могу сказать, как меня умиляет и ласкает эта природа моего детства… Бездумно ходить или твор­чески обдумывать что-нибудь так хорошо здесь. А дальше лес, уж не такой, а чародейный — из лип, дубов, сосен, остро пахучий, с пронизанными солнцем полян­ками, с ландышами и вечером с оглушительным сви­стом соловьев. А возвращаемся домой — и все так же мы вдвоем, огражденные от суеты. Но не думай, что только идиллична жизнь наша ведь это и ненуж­но, и невозможно теперь, почта приносит письма о трудном, о трагических судьбах, и мы рассказыва­ем друг другу и снова возвращаемся и «осмысливаем», что было, что есть.
После своего страшного «ледохода», как она назы­вает, после внутренней болезненной ломки всего ми­росозерцания своего С<оня> стала свободней, шире и, открывшись всему тому, на что как бы был положен запрет, так радостно, молодо и свежо воспринимает все. Но, конечно, это не есть отказ от мудрости, года­ми взращенной, — только от всего entourage, а<…> …ее условного, приторного. В ней то, что мне всегда близко: что новый опыт, новое знание не убивает свою проти­воположность, в которой раньше жила душа, а как-то возводят ее на новую ступень, возвеличивают, утверж­дают по-новому. Так для меня Кришинамурти* не уби­вает веры (хотя сам он так говорит против всяких вер и культов), а наоборот. Его слова мне, как очиститель­ный, освежительный ливень, а не как новый, связываю­щий догмат (как для многих).
Мне дорого в Соне ее острое чувство России (в ней, всегда космополитке, точно прорвалась шедшая через мать ее струя еще от славянофилов), ее стихии, судь­бы, и так странно, что она, всегда брезгливо морщивша­яся на русскую новую литературу, теперь толкует мне и уговаривает меня принять даже Маяковского, кото­рый для меня уже как-то вне поля зрения моего. И в свя­зи с этим так много материнства, простоты, заботли­вости стало.
Приходят постоянно к ней разные бабы с говором подмосковным и, видимо, любят ее… В часы отдыха мы обе ложимся с романами современными переводными — ничего значительного, но все они капля за каплей рисуют такой безрадостный, поистине обреченный мир…



25/VIII.34 ..Живу у С<они>, как в санатории. Лежу в отдельной комнатке, гуляю. Вблизи лес, кустарники. С<оня> приготовила мне разные актуальные книги, и спешу прочесть их…

ЗДЕСЬ, В ТАРУСЕ, Я РАСТВОРИЛАСЬ В ПРИРОДЕ ..

Вот такую терапию для уставшей безмерно подруги организовала в Тарусе Софья Владимировна. В августе тридцать шестого года Евгения Казимировна Герцык приезжает в Тарусу уже в собственный дом Смирновой и Герье, перестроенный из купленной «хатки». «Здесь отдыхаю от жары московской, сплю в их тенистом саду и много времени мы проводим в лесу, беседуя. Купленную хатку они перестроили себе в уютный, вместительный дом по-старинному широкая и гостеприимная веран­да, много приходящих», пишет Евгения подруге в Со­фию. Прогулки по березовой роще с беседами снова, как в юности сближают давних подруг.

 

Таруса. Тарусская Улица. Нач. 20 годов   XX  века

ТАРУССКИЕ СТРАНИЦЫ

Эти три поездки в Тарусу в тридцать третьем, трид­цать четвертом и тридцать шестом годах, без сомнения, давшие целительную передышку Евгении Казимиров­не, позволили ей написать главы воспоминаний, теперь изданные, и преодолеть еще несколько лет, которые мо­гут служить примером подвижнической жизни.
Первые письма из освобожденных от немецкой ок­купации районов Курской области, где семья Герцык оказалась во время войны, полетели в сторону Москвы и Тарусы, к Софье Владимировне Герье.
Уже в марте сорок первого года Софья Владимиров­на пишет ответ, адресуя его на хутор «Зеленая степь»: «Милая, родная Женя, какое счастье увидеть твой по­черк, хотя и такой слабый и больной!… Я была все время в Тарусе, застряла там осенью и тоже пережила тяж­кий плен, хотя и недолгий. Выехать в М<оскву> к Леле (сестра Елена Владимировна — Т. Ж.) никак не удава­лось, а этой осенью в ноябре Леля скончалась, и я даже по тел<леграмме> о смерти приехать не смогла. И толь­ко месяц приехала сюда по команд<ировке> для сдачи гос<ударст>ву архива и библ<иотеки> отца. Пропи­салась и продолжаю работать в Изд<ателъст>ве сло­варей».
Еще в сороковом году она была приглашена уча­ствовать в составлении Итальянско-русского словаря с грамматикой итальянского языка, который вышел че­рез семь лет. В сорок третьем году, по предложению тог­дашнего Наркома Просвещения Потемкина, Герье по­ступила на работу в Московский государственный Пе­дагогический институт иностранных языков, где вела курсы теоретической грамматики и лексикологическо­го на II и IV курсах итальянского отделения романско­го факультета, а в сорок шестом году ей было предложе­но организовать кафедру итальянского языка в Инсти­туте иностранных языков. В то же время она продолжает работу над словаря­ми: Русско-итальянском и Итальянско-русским — пять­десят первого года.
О настроениях Софьи Владимировны можно су­дить по ее последующим письмам: «Не знаю, с чего на­чать свой рассказ! Хочется еще прежде всего сказать, что за все время нашей разобщенности, ты всегда была мне близка, и я всегда была уверена в нашем внутреннем единении, в одинаковом отношении к событиям, в непо­колебимой верности Родине и незыблемой вере в нашу  победу. Так жили мы с Надей. Так, знала я живешь и ты, и не покидала никогда надежда на свидание с тобою, на то, что вместе будем переживать радостное светлое обновление мира и всей земли после победы. И что в тебе, как и во мне, наряду с болью за нашу истерзанную Роди­ну, живет гордость, что все-таки мы, Россия, как всегда, на своих плечах вынесли главное бремя войны и как всег­да жертвенно своими телами и кровью спасли осталь­ное человечество от гибели…», писала она в мае того же года.
Нет, не пришлось им вместе дождаться конца войны. Евгения умерла в самом начале сорок четвертого года, донеся до конца свой жизненный подвиг, ее подопечная больная умерла тремя месяцами раньше… Но нашим по­бедам успела порадоваться и их приветствовать.

Герцык Евгения Казимировна

Поскольку работа требовала частого присутствия в Москве, Софья Герье в сорок шестом году продает свой домик в Тарусе врачу Михаилу Михайловичу Мелентье­ву, с семьей которого сдружилась, продолжая приезжать в Тарусу. Мелентьев в своих воспоминаниях «Мой час и мое время» тепло вспоминает Софью Владимировну:
«… я получил приглашение от Софьи Владимиров­ны Герье зайти к ней. Живет она в особняке покойного ее отца, профессора Владимира Ивановича Герье, остав­ленном советской властью за его семьей. Большой каби­нет. Старинная обстановка. Большие портреты мас­лом Владимира Герье и его жены. Много книг и Софья Владимировна породистая, высокого роста, с бледным тонким лицом. Порывистая и спокойная. Простая и не простая в обращении. Уже очень немолода, но подтяну­та, держится прямо, улыбается молодо…»
«..Двадцать четвертого августа пятьдесят шесто­го года уезжала и Софья Владимировна Герье. Это лето она была особенно легка и светла. Старый человек, она была пленительна и внутренне и внешне своей свеже­стью чувств, своей породистостью.
Отец ее, Владимир Иванович Герье, профессор исто­рии. Мать, рожденная Станкевич, портрет которой ви­сел в кабинете Софьи Владимировны, пленяла своей кра­сотой и «усадебным» благородством.
Сама Софья Владимировна десять лет прожила в Италии, была профессором итальянского языка в Ин­ституте иностранных языков и была теософкой. Пер­вые годы эта ее теософичность с некоторым привкусом нетерпимого сектанства как-то стояла между нами.
Но за последние годы это ушло. Софья Владимировна становилась все мягче, окрыленнее и становилась нам все ближе и дороже…

Увы, что нашего незнанья
И беспомощней, и грустней?
Кто может молвить: «до свиданья»
Чрез бездну двух или трёх дней.

Тридцать первого августа Софья Владимировна скончалась. Вспоминает Софью Герье и сестра доктора, Анна Михайловна Долгополова:
«Действительно, меня поразил даже внешний облик этого человека, столько в нем было обаяния, внутренней подобранности, красоты. Правда, был некоторый холо­док, высокомерие избалованного человека, привыкшего к поклонению и авторитету. Она очень любила этот дом, участок, где она прожи­ла много лет — она и потом жила в гостях летом. Разго­варивая со мной в последний день перед отъездом в Мо­скву, она мне сказала: «Здесь, в Тарусе, я растворилась в — природе, я многое поняла, многому научилась и заверши­ла круг своих понятий о людях. Многому, очень многому научилась у вас». Через два дня ее не стало»2.
Из живущих ныне вспоминает о Софье Герье, как преподавателе и человеке Юлия Александровна Добро­вольская, живущая ныне в Италии.Как теософ, веря в перевоплощение, Софья Вла­димировна без страха смотрела на переход в иную жизнь, она оставила подробное завещание: Мои прось­бы: похоронить на Пятницком кладбище рядом с ро­дителями на месте Грановского, можно после креми­рования. Передать архив в библиотеку. Портреты через Ел. Вл. Сильверсван в Третьяковскую галерею: Е. И. Герье 1868 года — Шервуд; В. Я. Герье 1812 года Богданов-Бельский3.
Отдельного ее архива не существует, немногочис­ленные документы хранятся в РГАЛИ в фонде М. Доб­рова; детские и юношеские письма хранятся в фонде В. И. Герье в РО РГБ, бывшей Ленинской библиотеке, где в свое время работали обе ее сестры; многочислен­ные письма в фондах ее корреспондентов…

****

Автор:  Татьяна Жуковская. Опубликовано в Журнале «Грани», № 241-242, 2012